Planeta curata

В 1914 г. через три месяца после начала Первой мировой войны на заседании МРФО докладчики, среди которых А.Г. Рачинский, Е.Н. Трубецкой, Вячеслав Иванов, С.Н. Булгаков, В. Эрн выступают с пламенными речами, в которых говорится о священной христианской миссии России о защите всего континента от германской агрессии и милитаризма, в источнике которых некоторые выступавшие усматривали даже немецкую философию. Все члены МРФО оказались едины в своём стоянии за Отечество, в своей вере и в силу русского оружия. Это заседание было только началом общественной борьбы. Следует сказать, что для большинства общественных деятелей борьба осталась на уровне словесных размышлений, статей и речей в тылу, в то время как Флоренский, на попечении которого уже были жена, маленький сын, мать, младшие братья и сёстры, в начале 1915 г. добровольно вызвался в командировку для исправления пастырских обязанностей при походной церкви. В состав персонала Флоренский был зачислен ещё как санитар. Военно-санитарный поезд двигался из Москвы в Белосток (Польша). Командировка длилась месяц. На пути были продолжительные стоянки, во время которых выгружались и загружались раненые. О. Павел в это время гораздо острее ощутил необходимость своего служения, своей ответственности за людей, возложенной на него Богов в день рукоположения. Он чувствовал, что сам является церковью, что не храм, не стены, а живые существа — носители церковности. Его дневник «В санитарном поезде Черниговского дворянства» вместе с письмами семье и письмом Розанову станет драгоценным свидетельством о войне, подноготной, полученной не из репортажей и от военных теоретиков, а от простого человека, открывшего душу пастырю, доверившего ему тревоги и думы, переложившего на него все тяжести сердца. Флоренский признавался, что, готовясь исповедовать бойцов, он боялся «солдатчины», того повседневного ужаса войны, тягот военного быта, в котором, как он думал, возникают самые страшные грехи. Однако это не оказалось, а были искренность и какая-то детская простота — один стащил арбуз; другому сказали, что нет хлеба, а у самих целая краюха, вот он и отрезал половину (!); другой маму обижал, всегда мирились после, а вот сейчас не успели. На вопрос, обижали ли они местных жителей, солдаты обиженно отвечали: «мы по-православному, мы всё по вере». После такой простоты и искреннего покаяния, всё интеллигентское, наигранное, пустое стало претить Флоренскому больше, чем прежде. Вернувшись домой, о. Павел вскоре засобирался в новую командировку, но на этот раз его духовный наставник владыка Антоний призвал его не ехать и воспринять это как послушание, объяснив это тем, что на это есть другие полковые священники и эта Голгофа не его. За эту командировку Флоренский был удостоен права ношения знака Красного Креста.

1915.Анна Михайловна, сын Вася и о. Павел Флоренские. Фотоснимок выполнен перед отъездом о. Павла на фронт Первой мировой войны

В 1916 г. Флоренские покупают дом в Сергиевом Посаде с видом на Сергиеву Лавру. У каждого появляется своя комната, у о. Павла свой кабинет, залитый солнцем, с книжными шкафами до самого потолка и с молитвенным уголком. Перед домом палисадник, за домом сад. По убеждению о. Павла, дети должны воспитываться именно в своём доме — только тогда возможны ощущение семьи, рода, трепетное отношение ко времени, к минувшему. Все дети, кроме старшего Василия, родились в этом доме. О.Павел много занимался с детьми музыкой, читал им разных авторов, открывал мировую литературу. Часто гуляли по Посаду и окрестным лесам, во время которых дети всегда узнавали для себя что-то новое, мыло какое-то маленькое открытие мира. В этом доме он создал такие произведения, как «Иконостас», «Анализ пространственности и времени», «У водоразделов мысли», «Философия культа», «Имена». Позже Флоренский накажет своим детям без самой крайней нужды не продавать дом, библиотеку и семейные вещи, чтобы под крылом Преподобного Сергия дом долго оставался в их роде, а дети и внуки долго-долго имели крепость и твёрдую опору. Завет этот выполнен. В 1990 г. дом признали памятником культуры, на нём установлена мемориальная доска, но он не стал музеем — в нём живут потомки о. Павла. Музей Флоренского создан в соседнем доме.

Памятником культуры и истории 20 века является дом Павла Александровича Флоренского.

Необходимо отдельно рассказать об отношении о. Павла к имяславию и о реакции на так называемую «Афонскую смуту». В 1907 г. вышла книга «На горах Кавказа» схимонаха Илариона, который подвизался на Новом Афоне (Абхазия). Великая княгиня Елизавета увидела в книге живоносный источник духовного опыта и это способствовало её массовому переизданию. Главная тема книги — Иисусова молитва: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного». Разбирая эту молитву, Иларион приходит к выводу, что имя Бога неотделимо от Бога и есть сам Бог. Книга активно рассылается по монастырям. Особенно горячо её принимают русские монахи на Афоне в Пантелеймоновом монастыре и Андреевском скиту. Возникают споры по поводу отношения к Имени Божьему. Возникает два лагеря — имяславцев и имяборцев. Последние считают, что приравнивание имени Бога к самому Богу есть пантеизм, так Иисусова молитва превращается в некий колдовской заговор, что есть ересь. В 1913 г. апогей Афонской смуты. Это трудно себе представить, но имяславцы и имяборцы в Андреевском скиту сходятся стенка на стенку, наносят друг другу увечья, таскают друг друга за волосы и бороды. Имяславцы берут верх во главе с монахом Антонием, в миру А.К. Булатовичем, бывшим офицером и бывалым воином. Имяславцы выбирают нового игумена, а духовная власть Афона хоть формально и признаёт этот выбор, всё же не смиряется с этим и в итоге всех монахов-имяславцев афонский Кинот(1) отлучает от служения и причастия. Монахи решают оправить Булатовича как посланца в Россию, чтобы изложить всё как есть, однако с ним никто не стал разговаривать, и даже объявили в розыск. Он решает, что единственная возможность прояснить ситуацию, оправдать и утвердить имяславцев, — издать «Апологию». Вся Россия уже обсуждает имяславие, общество бурлит. Новосёлов решает издать «Апологию», но к ней нужно предисловие. Его пишет Флоренский. Он видит в имяславии подтверждение новой жизни, никогда не покидавшей лоно Церкви: «Церковь слишком велика, чтобы трогаться из-за пустяков Неподвижность её — неподвижность величия, а не смерти». Хотя в книге есть богословские туманности и многое предстоит осмыслить, нужно помнить, что «Апология» писалась в разгар имяславских споров и такая книга нужна как первое приглашение к вдумчивому разговору противоборствующих сторон, разговору без взаимных нападок. Это предисловие было опубликовано анонимно не потому, что о. Павел боялся гнева вышестоящего духовенства, а просто потому, что он не хотел подливать масла в огонь Афонской смуты, давая повод для новых столкновений. Однако Синод приравнял имяславие даже не к ереси, а к хлыстовской секте, а через две недели к священной горе был отправлен военный корабль вместе с епископом Никоном (Рождественский) для увещевательной беседы. Беседы не получилось, монахи оказали сопротивление, которое было подавлено ледяной водой из брандспойтов, прикладами и штыками, и Афон увидел раненых и даже убитых. В итоге около тысячи русских монахов были вывезены с Афона в Россию, им запретили в служении, остригли волосы и бороды, их лишили причастия, одели в мирскую одежду, а самых неуступчивых отправили в тюрьму. Вся Россия была потрясена таким исходом, неким подобием Гражданской войны. Накануне Первой мировой войны 13 февраля 1914 г. благодаря хлопотам великой княгини Елизаветы Николай II принял четырёх монахов-имяславцев, и в результате их беседы суд был отменён, всем имяславцам вернули сан, разрешили священнослужение. После этого митрополит Макарий вынес имяславцам оправдательный приговор, и было решено отложить решение богословского вопроса до Поместного собора. Он начался в 1917 г. при Временном правительстве, но был прерван большевиками. После этого имяславский спор начал терять свою остроту, так как после убийства Булатовича(2) непримиримых имяславцев почти не осталось в стране. Среди них архимандрит Давид (Мухранов), которого философ А.Ф. Лосев считал своим духовным отцом. О. Давид также тесно общался с Флоренским, и по его просьбе о. Павел написал ответное письмо имяславцам Кавказа, в котором разъяснял им правоту и заблуждения и имяславия, и имяборчества. Главная мысль — нераздельное и неслиянное. Имя неотделимо от Господа, но это не значит, что его нельзя отличить от Господа. Синод разделяет то, что нераздельно, а имяславцы хотят слить неслиянное. Архимандрит Давид благословил Флоренского, Лосева и Булкакова на создание Имяславского кружка, задачами которого стало познакомить широкие церковные круги с имяславием без искажений и наветов. Кружок действовал до 1925 г., пока не начались аресты его участников.

О. ПАВЕЛ ФЛОРЕНСКИЙ С СЕМЬЁЙ.

Однако вернёмся в 1917 г. Либерально настроенные студенты, подстрекаемые либеральное профессурой при помощи клеветы и наветов сместили ректора Московской духовной академии епископа Феодора. Безбожие, о которой говорил епископ Феодор ранее, дало свои плоды, и академия начала разваливаться ещё до гонений большевиков.  Для Флоренского это предел хамства, и о. Павел уходит из МДА в знак протеста против такого решения. Далее, происходит Февральская революция. Флоренский не принял её за тотальный нигилизм, который, начиная с самодержавия, отрицал всё: историю, традиции, былые победы, веру. Нигилистов Флоренский презирал ещё со студенческих лет. Этот социальный тип, оказавшись у власти, тянул за собой в пропасть, в «ничто», и прошлое, и грядущее. А вот Октябрьскую революцию и власть большевиков Флоренский по-своему одобрил, поскольку они, по-сути, восстановили империю — их власть жёсткая, абсолютистская, порождающая императора, под которым он понимал лишь функцию, должность, а не лицо. В отсутствии благословения Божия церковным начинаниям с приходом большевиков видел наказание Бога. За что? Оскудение веры, церковная бюрократия и интриги? Афонская смута? Трудно сказать. Вообще у о. Павла было антиномичное отношение к Советской власти. Он не выражал восторгов, но и не был антисоветчиком, причём видно, как его взгляды изменились с 1927 г. («Автобиография») по 1933 г. («Предполагаемое государственное устройство в будущем»). В день смерти Ленина запретил тёще молиться за него, а вот в Сталине увидел жёсткую руку, правителя, который сможет сковать общество, и такому правителю не нужно быть гениально умным или высоконравственным, но ему необходима гениальная воля — воля, которая стихийно стремится к цели..., ещё не обозначившейся в истории»(3).

В 1917 г. уходит из жизни близкий друг о. Павла В.В. Розанов. С ним случился инсульт, и несколько месяцев он полуобездвиженный, лишившийся внятной речи лежал в доме в Сергиевом Посаде, где его часто навещал Флоренский, ободряя и утешая своего старшего друга. Потом Розанов, раньше так яростно нападавший на Христа и Церковь в своих произведения и в письмах тогда ещё студенту МДА Флоренскому, попросил о. Павла причастить его и пособороваться. Накануне смерти со всеми примирился и всех простил. Среди посланий, которые он надиктовал за несколько недель до смерти, было и для о. Павла: «Благодарю Флоренского за изящество, мужество и поучение». О. Павел отпел друга. Похоронили в Гефсиманском Черниговском скиту Сергиева Посада, городе, в котором Розанов прожил последние полтора года жизни, обретя веру и душевный покой. После смерти Розанова Флоренский берётся за систематизацию и редактирование архива своего старшего друга, который тот в виде проекта собраний сочинений поручил о. Павлу и расписал на 50 томов. Во что предстояло окунуться Флоренскому! Это был поистине противоречивый человек. Антихристианин и вечный неофит, семьянин и антисемьянин. Чего только стоят его половые эксперименты: «Всё мне можно! Всё мне полезно!»(4). Флоренскому и его семье, несмотря на все тяготы и лихолетье, удалось сохранить розановский архив. В 1950-е годы Анна Михайловна передала его дочери — Татьяне Васильевне Розановой, у которой затем его купил Центральный государственный архив литературы и искусства. Благодаря Флоренскому мы откроем для себя этого маститого литератора, которого о. Павел взял за руку и завёл внутрь храма, не позволив ему стать новым маркизом де Садом или Фрейдом, сохранив его как русского мыслителя, для которого отрада — умереть перед иконами. Перед самой смертью Розанов скажет: «Если бы не о. Павел Флоренский, я бы весь погиб в половых извержениях. Он был истинный, великий, православный священник».

В 1919 г. властями была закрыта Троице-Сергиева Лавра(5), а храм, в котором о. Павел проводил службы продержался до 9 августа 1922 г. С тех пор о. Павел не имел своего прихода, хотя мог иногда проводить службы по приглашению в других церквах, где также читал лекции, проводил беседы и отпевал умерших. Будучи непримиримым противником так называемой «Живой церкви», обличал «обновленцев»(6), захватывавших столичные храмы, как потерявших Страх Божий, сравнивая их с распоясавшимися гостями, которые устанавливают свои порядки в доме у хозяина. Когда власти решили не просто закрыть Лавру, но и вывести всё её имущество, о. Павел понял, что единственным спасением было убедить их признать Лавру, как и многие другие монастыри и храмы, памятником искусства и старины и превратить её в музей. 22 октября 1918 г. создаётся комиссия по охране памятников старины и искусства Троице-Сергиевой Лавры. Среди разных специалистов в неё вошёл и Флоренский как учёный, секретарь и хранитель лаврской ризницы, а, по сути, главный двигатель комиссии(7). Комиссия проделывала огромную работу: организовывались экскурсии по Лавре, систематически созывали совещания, где делались доклады, перераставшие потом в обстоятельные статьи коллективные сборники. В числе работ, подготовленных силами комиссии, бесценные для истории искусства описи и каталоги Лаврских икон, крестов, серебряных изделий, книг, одеяний и многого другого. Комиссия активно сотрудничала с различными организациями по реставрации иконописи и архитектуры, а также своими силами организовала мастерскую по починке древнего шитья. Комиссию торопили с созданием музея, и о. Павел понимал, что с появлением такого музея духовная жизнь, по замыслу новой власти, в монастыре должна прекратиться. Тогда Флоренский и его коллега Каптерев предложили проект «живого музея», по которому каждый музейный экспонат должен сохраняться в естественных условиях своего бытования, в конкретной связи с обстановкой его возникновения из жизни. Эту идею живого музея Флоренский разовьёт в статье «Храмовое действо как синтез искусств»(8). Здесь он выступит противником традиционных музеев, говоря, что это вырывание предмета из его естественной среды. Такой экспонат превращается в мёртвую вещь, которая уже не связывает нас с творческой энергией своего создателя. Однако власти разгадали замысел Флоренского, был создан «мёртвый» музей, а Комиссия официально просуществовала до 1925 г.  Старания о. Павла были определяющими в сохранении обители. Спустя годы Лавру не пришлось возрождать с нуля.

Троице-Сергиева Лавра.1890

Следует сказать об ещё одном чрезвычайно важном событии, связанном с Лаврой. Те, кто хотел уничтожить Лавру, задумали вырвать у неё её сердце — вскрыть находящиеся в Троицком соборе мощи преподобного Сергия Радонежского и выставить их напоказ, чтобы весь народ увидел, что кости истлели и что это многовековой обман церковников(9). Несмотря на сопротивление Церкви, это всё-таки случилось. 11 апреля 1919 г. специальная комиссия, в которую входили как представители властей, так и церкви вскрыли раку. Кости преподобного Сергия Радонежского, хоть и частично раскрошились за 500 лет, но всё же были целы: берцовая и бедренная кости, позвонки, кости таза, череп. Рядом с черепом такие же рыжие волосы, подёрнутые сединой, что были обнаружены в бумажном свёртке рядом с истлевшей тканью, в которую было завёрнуто тело. После этого большевики специально оставили мощи открытыми, рассчитывая, что вид тленных костей отдалит людей от Церкви. Однако на следующий день уже с раннего утра выстроилась длинная в четыре вереницы очередь желающих поклониться мощам преподобного Сергия. Антирелигиозная акция обернулась торжеством православия несколько дней со всей страны к святому Сергию шли люди. Они касались губами, его главы — не было ни крышки, ни пелен. Целуя, закрывали глаза, чтобы не осквернить своим взором преподобного. Тогда большевики решили изменить тактику. Мощи пробыли открытыми всего несколько дней, и уже 16 апреля комендант Лавры накрыл раку крышкой с прозрачным стеклом и поставил печать. Далее, власти рассматривали три варианта дальнейшей судьбы мощей: захоронение, тайный вывоз и уничтожение или передача в какой-нибудь музей. Будучи членами Комиссии и узнав об этих планах, Флоренский и его коллега искусствовед и реставратор Ю.А. Олсуфьев с благословения патриарха Тихона решили подменить главу преподобного Сергия. Они направились к жившему в Посаде князю В.С. Трубецкому попросить разрешение на изъятие из родового склепа Трубецких, находившегося в подклете Троицкого собора, одного черепа. С помощью гистолога, профессора Московского университета И.Ф. Огнева, который хорошо разбирался в анатомии, Флоренскому и Олсуфьеву из наиболее древнего захоронения в склепе удалось подобрать подходящий череп. Все трое вошли в собор, помолились и поступились мощам. Благоговение и страх осознания Великой тайны и таинства. На главе и позвонке о. Павел оставил стигматы — меты, по которым можно было бы определить единство мощей. Некоторое время глава преподобного Сергия хранилась в доме Олсуфьева, замаскированная под подставку для пальмы. Когда в 1928 г. по Посаду прошла волна арестов, Олсуфьев закопал главу в саду, о чём знали лишь его жена и племянница Екатерина Васильчикова. Флоренский к этому времени был арестован. Так как оставаться в Посаде было рискованно, Олсуфьев поселился в Люберцах, но не смог сам вывести главу. Тогда он посвятил в тайну ещё одного человека — П.А. Голубцова, молодого художника сына, профессора Московской духовной академии, с которым он был знаком еще в Посаде. Голубцову предстояло приехать вместе с женой Олсуфьева в Посад, выкопать в саду главу и привезти её в Люберцы, что Голубцов благополучно сделал. К началу Великой Отечественной войны Олсуфьева и Флоренского уже не было в живых, жене Олсуфьева грозил арест, а Голубцова вот-вот должны были призвать на фронт. Оставлять главу в Люберцах, надеясь только на Васильчикову, Голубцов не решился и отвёз её в церковь Владимирской иконы Божией Матери в селе Виноградово под Москвой. Настоятель храма — схиархимандрит Илларион (Удодов) хранил её под престолом в алтаре церкви до окончания войны. Вернувшись после войны целым и невредимым, как ему было предсказано духовным отцом, Голубцов забрал главу из церкви и передал её Екатерине Васильчиковой, а та отвезла её патриарху, который велел без огласки вернуть главу к остальным мощам. Эта тайна для широкого круга могла остаться нераскрытой, так как все, посвященные в неё, связали себя обетом молчания до той поры, когда о содеянном можно будет говорить свободно. Однако Флоренский всё подробно изложил в записке на греческом языке, которую вклеил в Каноник отдал его сыну Кириллу. В 1950-е годы Кирилл Павлович попросил знакомую в общих чертах устно перевести эту записку, так как обстоятельный перевод, тем более письменно делать не рискнули. Из отрывочных сведений Кирилл Павлович понял, что о месте нахождения главы знает Голубцов(10), который при встрече с сыном Флоренского сказал, что она уже несколько лет пребывает в раке. 1980-е годы Кирилл Павлович решил сделать обстоятельный перевод, но Каноника в семейном архиве не нашёл. Так завершается история многие годы остававшегося неизвестным широким массам подвига о. Павла.

Отойдя от священнослужения (но не сняв с себя рясу), о. Павел окунулся в искусствоведческую и научную работу. Так, написанная им в октябре 1919 г. для Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры статья «Обратная перспектива» раскрывает нам Флоренского как гениального философа, искусствоведа и религиоведа. Идея обратной перспективы, открытая Флоренским, заключается в следующем. Вглядываясь в древнерусскую икону, мы видим нарушение законов обычной перспективы — лицо изображается с теменем, висками и ушами, отвёрнутыми вперёд и как бы распластанными на плоскости иконы, с повёрнутыми к зрителю плоскостями носа и других частей тела, которые не должны были быть показаны. Но при этом икона остаётся для нас притягательной. Флоренский доказывает, что обычная перспектива — не единственная «орфография мира». У египтян её нет, искусство средних веков не знало её, детские рисунки обходятся без неё(11). Что же даёт обратная перспектива? Линия горизонта не уменьшает предметы, а наоборот — предметы расширяются от линии горизонта. И в обратной перспективе иконы мы видим не всё, но мы видим священные предметы, священные объекты, мы видим напрестольное Евангелие, мы видим трон уготованный, мы видим лицо святого или Божьей Матери, положенной во гроб. То есть, в обратной перспективе изображается не всё, то есть не так, что икона рисуется с той целью, чтобы изменить плюс на минус, перестроить всю реальность. Но те предметы, которые существенны и важны, изображаются в обратной перспективе для того, чтобы мы могли как бы войти внутрь иконы, войти в её пространство, стать её участниками, а не просто зрителями, которые стоят и смотрят на процесс, который сбегается к горизонту. Это очень интересное открытие, которое можно вообще назвать таким философским прочтением, философским открытием иконы(12). Другим серьёзным исследованием о русской иконе является его работа «Иконостас», которая была опубликована после смерти автора, но основные её идеи прозвучали ещё в цикле лекций «Философия культа», которых он читал в 1917–1918 гг., когда в Академии ещё сохранялась возможность преподавания богословских дисциплин. Одна из главных идей работы заключается в том, что икона, как и обряды и таинства, мыслится лестницей между небом и землёй, тонкой мембраной одновременно разделяющей и соединяющей дольний и горний миры. В иконе воплощена не только обратная (обращённая) перспектива, то есть обратная пространство, но и обращёное время. Через икону как через богоугодное творчество возможно не только движение от прошлого через настоящее к грядущему, но и движение вспять, преодоление линейного течения времени, а стало быть, можно идти не только от причины к цели, но и от цели к причине, не только от человека к Богу, но и от Бога к человеку. Взирающий на икону, всегда ещё и взираемый, обозреваемый(13).

Далее, в 1921 г. Флоренский начинает работать в ВХУТЕМАСе (Высших художественно-технических мастерских) — художественно-техническом учебном заведении, созданном в Москве в 1920 г. по декрету В. И. Ленина на базе Московского училища живописи, ваяния и зодчества и Строгановского училища. Целью ВХУТЕМАСа была подготовка художников-конструкторов нового типа, способных объединять искусство и технику. В мастерских преподавали ведущие представители русского авангарда — Фаворский, Татлин, Архипов и др. Заведение объединяло направления живописи, архитектуры, скульптуры, графики, дизайна и промышленных искусств.  Флоренского утвердили, как профессора печатно-графического факультета, и он впервые получил возможность глубоко и обстоятельно говорить непосредственно об искусстве. В курсе лекций, который позже оформился в самостоятельную монографию «Анализ пространственности и времени в художественных произведениях» (1924), Флоренский развивает идеи, изложенные в «Обратной перспективе» и «Иконостасе».  В ВХУТЕМАСе «производственный мистик» Флоренский проработал до 1923 г., уволившись из-за духовной усталости. «Сознаю, как быстро тают мои силы и, главное, душа. Сознаю, что умираю, если не физически, то душевно», — писал он об этом времени в своём дневнике.

Для художников-портретистов, современников Флоренского всегда было интересно запечатлеть его облик. Его друг и единомышленник, ставший ректором ВХУТЕМАСа В.А. Фаворский изобразил о. Павла усталым и изнурённым, как будто держащим на плечах весь небесный свод. Н.Я. Симонович-Ефимова, с мужем которой о. Павел также познакомился в ВХУТЕМАСе, изобразила его трудящимся, но источающим ободряющую жизненную энергию. Были и другие художники, рисовавшие о. Павла — Вышеславцев, Комаровский (портрет Флоренского в жанре парсуны(14), Д.И. Иванов (портрет на Соловках). Из прижизненных портретов можно составить целую галерею, однако главным в ней бесспорно будет парный портрет работы М.В. Нестерова, изображающий о. Павла со своим другом С.Н. Булгаковым(15). Писал их Нестеров в июле 1917 г. порознь и только потом соединил на фоне пейзажа в пору заката. Флоренский в скуфье и белом подряснике с посохом в руке (подарок с Афона от Булатовича), а Булгаков в сером и, кажется, очень тяжёлом плаще, как будто собрался в дальнюю тяжёлую дорогу. Они идут, молча или разговаривая, Флоренский спокоен и грустен, а Булгаков охвачен какой-то тяжёлой думой. Нестеров, ещё до Октябрьской революции, увидел и гениально изобразил два мироощущения, две судьбы, два пути, два образа будущей России — эмиграцию и митрополию. Булгаков в итоге эмигрировал(16), а Флоренский остался, дабы пройти свой крестный путь изгнанника и мученика на родной земле.

В 1924 г. выходит книга Флоренского «Диэлектрики и их техническое применение». Вообще в период с 1920 г. до начала 1930 г. Флоренский буквально извергает фонтаны научных мыслей. Его привлекают к издании 26-томной «Технической энциклопедии», в которой он работает как редактор и автор 134 статей, охват которых просто поразителен:  «Диэлектрики», «Карболит», «Аспидные сланцы», «Асфальтовые лаки», «Вар», «Вата», «Волос», «Растительные воски», «Гниение древесины», «Губка дерева», «Дерматин», «Животный уголь», «Замазки», «Сусальное золото», «Измерение», «Изоляторы», «Изолента», «Калька», «Китовый ус», «Кость», «Линолеум», «Мастики», «Пластические массы» и ещё множество материалов, процессов приборов. Как один человек мог знать все это? К тому же одновременно читавший лекции о философии культа и изобразительном искусстве. У Флоренского двенадцать патентов на научные изобретения и ещё более пятидесяти отклонённых заявок. Многое переоткроют позже и запатентуют другие. В своих статьях Флоренский пишет об неисчерпаемых источниках энергии Солнца, движения Луны и Земли, но главным источником энергии от считает атом, осознавая при этом и разрушительность его силы. Сейчас известно, что в рамках исследований института Флоренский занимался вопросом трансформации водорода. По воспоминаниям его дочери Ольги, Флоренский однажды сказал ей, что мог бы изобрести такое оружие, которое завоевало бы весь мир, но он этого не будет делать(19)

.

1925. На мосту у Вифанского пруда в Сергиевом Посаде священник Павел Флоренский с детьми

1928 год ознаменовал смену политического курса, и усилились гонения на тех, кого могли заподозрить в лояльности к самодержавию и православию. Выслуживающиеся партийцы и газетчики называли таких людей мракобесами и черносотенцами, и в их число попал и Флоренский, которого до этого не трогали из-за его работы и должности. 21 мая 1928 г. обыск в доме, арест. Бутырская тюрьма до 8 июня. В объяснительной записке к допросу он недоумевает о причине своего задержания, так как он никогда не вёл антисоветской пропаганды, не имел связи с эмигрантами, а напротив трудился на благо отечества как физик. 8 июня решением Особого совещания Коллегии ОГПУ Флоренский был направлен в ссылку в Нижний Новгород, куда он отправился через месяц. Первые три дня ночевал в канаве, потом удалось снять полуподвальное жильё. Тревога за семью, научная работа остановлена. Однако через некоторое время быт наладился, и вскоре к нему даже смогли приехать жена и дети. Ходили в церковь, гуляли, купались на Волге — как будто это и не ссылка была, а отпуск. Благодаря жене М. Горького Екатерине Пешковой, которая вместе с мужем была ключевой фигурой в Политическом Красном Кресте, куда с самого начала обратились родные и близкие о. Павла, приговор был отменён и ему было разрешено свободное проживание. Флоренский вернулся на работу, но атмосфера в стране уже была другая. Началась травля его сына Василия, поступившего в университет, через которую газетчики и партийцы хотели навредить о. Павлу. За сына вступился отец, за отца коллеги, институт. «Критики» подвергнули сомнению не только его профессиональную компетентность(20), но и начали травить за вышедшие статьи и книги. Особенно оголтело нападали на работу «Мнимости в геометрии»(21), вышедшую в 1922 г., в которой Флоренский сопоставляет средневековое понимание времени и пространства на примере «Божественной комедии» Данте с современной наукой, теорией относительности Эйнштейна, и приходит к выводу, что «Божественная комедия» оказывается не позади, а впереди современной науки(22). Почему же Флоренского травили именно за эту работу, а не за куда более «мракобесный» «Столп»? По мнению его биографа М. Кильдяшова, «Мнимости в геометрии» могли осуществить ту самую «смену парадигм», которая всегда сопровождает великие эпохи. Эта работа Флоренского предлагала небывалую картину мира, где сопрягались дух и знания, религиозные прозрения и технические прорывы. Последовав ей советская страна могла породить уникальный пример цивилизации и человека равновеликий средневековому идеалу Флоренского»(23). Однако этого не произошло.

1928. П.А.Флоренский в ссылке в Нижнем Новгороде

1932. Стоят Флоренские Кирилл и отец Павел, сидят Флоренские Мария, Михаил, Анна Михайловна и Гиацинтов В.М.

В конце февраля 1933 г. очередной обыск и арест. Обвинение в крайнем монархизме и принадлежности к контрреволюционной организации «Партия Возрождения России». Обвинение надуманное, созданное больным воображением следователя ОГПУ товарища Шупейко, который мечтал о карьерном росте и желал раскрыть что-то масштабное, значительное, но, увы, таких дел ему не попадалось — не было ни шпионов, ни контрреволюционных организаций, ни террористов(24). Флоренский идеально подходил для сфабрикованного дела: священник, религиозный мыслитель, уже побывавший в ссылке, является идеологом контрреволюционной организации. Следователь применял к о. Павлу так называемый «допрос конвейером»(25), угрожал расстрелом и расправой с семьёй, для того чтобы Флоренский дал признательные показания и оговорил себя и других людей. Далее, следствие нашло человека, который до этого никогда не встречался с Флоренским, некого П.В. Гидулянова, специалиста по церковному праву, который с приходом советской власти всеми силами стирался отгородиться от дореволюционного прошлого, и поэтому был готов оклеветать ни в чём неповинных людей. Гидулянов назвал более семидесяти имён, и на очной ставке с Флоренским утверждал, что они встречались, и Флоренский, желая спасти других людей, подтвердил это. Его самооговор стал несением креста. И действительно, после признания о. Павла маховик следствия остановился, новых людей, упомянутых на допросах, арестовывать не стали, а те, кто был осуждён, в основном отделались тремя-пятью годами лагерей. Отметим, что, находясь в Бутырской тюрьме, Флоренский нашёл в себе силы написать трактат «Предполагаемое государственное устройство в будущем», рукопись которого в пятьдесят одну страницу КГБ возвратил внукам о. Павла лишь в 1990 г. В ней восемнадцать глав о государственном строе, управленческом аппарате, образовании, религиозных организациях, сельском хозяйстве, добывающей и перерабатывающей промышленности, финансовой системе торговле, кадрах, науке и здравоохранении, быте, внутренней и внешней политике. Флоренский был убеждён, что у руля в стране должна быть по-настоящему сильная личность, но её сила — это сила гения, сила творить государственный строй. Некоторые исследователи назовут трактат «сталинским манифестом», иные — «манифестом абсолютной монархии». Возможно. Флоренский рассуждает о главенстве воспитания в образовании: «В школе на первом месте должно быть поставлено воспитание. Привычка к аккуратности, к точности к исполнительности, физическая ловкость во всех действиях, взаимное уважение, вежливость, уважение к высказываниям и чувствам товарища, привычка не рассуждать о том, чего не знаешь, критическое сознание границ своих знаний, половая чистоплотность на деле, не на слове, выполнение своего долга, преданность государству, интерес к порученному делу, наблюдательность, вкус к конкретному, любовь к природе, привязанность к своей семье, к школе к товарищу»(26). Флоренский пишет о необходимости социального оздоровления семьи, именно об её, а не индивида первостепенности для общества, ибо «здоровое общество предполагает здоровую семью».

После ареста и допросов

После самооговора Флоренского отправили на Дальний Восток, где он работал в трёх местах: на станции Ксеньевская, в лагере Свободный и на  опытной мерзлотной станции (ОМС) в городке Сковородино(27). Начальник ОМС Н.И. Быков, узнав о приезде такого заключённого, приложил все усилия, чтобы перевести учёного к себе. На Дальнем Востоке Флоренский не только возглавил работу по изучению вечной мерзлоты, что позже положило начало особой научной отрасли — мерзлотоведению, но создал за это время то, на что нужны целые университеты и десятки лет труда: культмассовую работу, инженерную оценку строительства железнодорожных путей, наблюдения за магнитными явлениями, рацпредложения по строительству и экспертные заключения по предложениям других, организация кружка высшей математики, выступления с докладами физико-химическом кружке, подготовка лекций, в том числе научно- популярных для всесоюзного радио, написание статей, выпуск стенгазет, экспедиции, сбор материала по этнографии, лагерному быту, запись частушек, преподавание латыни местному медперсоналу, поэтическое творчество. Такую многогранную деятельность Флоренского окружающие прозвали «малым МГУ». Какой бы не возникал вопрос, в ответ всегда звучала фраза: спросить у профессора Флоренского. Работа, в которую с головой уходил о. Павел, помогала спасти от тоски в лагере, помогала заглушить боль расставания с семьёй(28). Утешало ночное небо, о котором он писал жене и детям, прося чаще смотреть на звёзды, отыскивать там заветные созвездия и помнить, что он в эти минуты видит то же самое. Так устанавливалась связь между разделёнными тысячами километров родными.

На мерзлотной станции в лаборатории в Сковородинском лагере. 1934 г. (Из книги М. А. Кильдяшова «Флоренский. Нельзя жить без Бога!»

В 1934 г. Флоренский, познакомившись с жизнью местного племени орочонов(29), начал писать поэму «Оро» об орочонском мальчике, который знакомится с человеком, изучающим льды, вечную мерзлоту. Мальчик загорается желанием также проникнуть в тайну вечной мерзлоты, которая является хранительницей жизни, возникшей ещё тогда, когда не было, ни времени, ни смерти. Для автора поэма и автобиография и летопись рода. Она посвятил её младшему сыну Мику.

1934 год

1 июля 1934 г., благодаря общим усилиям о. Павла и его супруги, семья смогла приехать к нему в Сковородино. Кроме простого и естественного желания встретиться Анна Михайловна привезла мужу сообщение от духовных дочерей о. Павла, бывших сестёр милосердия Сергиево-Посадского приюта К.А. Родзянко и Т.А. Шауфус, которые после завершения ссылки в Восточную Сибирь получили разрешение выехать в Чехословакию, на что и просили духовного благословения Флоренского и были готовы помочь ему также эмигрировать туда, для чего им необходимо было получить его согласие. Выбор, от которого зависело будущее всей семьи, был мучительным, но о. Павел ответил: «Кто может все выдержать, пусть остаётся, а у кого нет сил выдержать, пусть уезжает». Он благословил духовных дочерей на отъезд, а о себе все хлопоты велел прекратить. Жена и дети пробыли вместе с о. Павлом около полтора месяца. После этого Флоренского отправили в другую ссылку — на Соловецкие острова.

Изнурительная, полная опасностями дорога, суровый быт нового лагеря, камера на пятьдесят человек. Первое время Флоренский выполнял только хозяйственную работу: перебирал и чистил картошку, сеял комбикорм, копал землю, таскал мешки. Однако вскоре начальство обратило на него внимание, и он занялся более привычными для него делами: стал давать уроки физики, взял на себя руководство местным математическим кружком, организовывал лекции, доклады, курсы, писал статьи в стенгазеты, составлял каталоги для библиотеки, изучал древние монастырские рукописи, сотрудничал с конструкторским бюро. Поначалу, несмотря на значимость этого места в духовной истории России — Соловецкий монастырь, кремль, соборы, монастырские летописи — Флоренский не испытывал большого восторга, и ему всё казалось чужим, гнетущим. С горькой иронией скажет он, что здесь воплотились заветные мечты детства, юности и зрелости. Хотел жить на берегу моря на острове, наблюдать приливы и отливы — вот тебе море, только не южное и остров не тропический. Порвался уйти в монастырь — вот тебе монастырь, правда, без братии и игумена. Желал жить рядом с лабораторией — и вот буквально за стеной барака химическая лаборатория. Всё сбылось, но настолько запоздало и в таком искаженном виде, что не узнаёшь своего желания, и не знаешь куда спрятаться от такого воплощения(30).

И вновь работа помогла о. Павлу сохранить «ясность и душевное равновесие». Он усовершенствовал добычу йода из морских водорослей, увеличив производство на сотни процентов(31). Водоросли рождают целый каскад идей, и он планирует написать книгу по водораслеведению. Из водорослей на Соловках начинают добывать клей, краску, бумагу, добывается желирующий агент агар-агар. Во время эпидемии гриппа в лагере Флоренский делает открытие и изобретает «умный йод»(32): известно, что в чистом виде йод губителен для организма, но если добавить его в молоко, белок позволит усвоить именно полезное количество, о чём Флоренский пишет жене, чтобы она так оздоравливала детей, ведь йод необходим для нормальной работы щитовидной железы и сердца. Лишь через пятьдесят лет учёные смогли повторить это открытие и применить его в фармацевтическом производстве. Флоренского безоговорочно признавали первым интеллектуалом Соловков, и его уважали не только профессора, но и уголовники — за стойкость, мужество и собранность, за веру не на словах, а на деле: хотя он сам физически ослаб и в свои пятьдесят четыре года выглядел как глубокий старик, он всегда готов был отдать нуждающемуся последнее и утешить словом. Все четыре года пребывания на Соловках принимал исповеди, отпускал грехи и крестил.

Однако были среди солагерников и недоброжелатели, и стукачи, которые писали доносы на о. Павла, сыгравшие свою роковую роль в его судьбе. Тем временем о нём продолжала хлопотать Екатерина Пешкова, и опять от правительства Чехословакии поступило предложение принять Флоренского вместе с семьёй, но Анна Михайловна категорически отказалась, зная о твёрдом решении мужа не оставлять Родины. После очередного прошения Е. Пешковой на освобождение «здесь» появилась обнадёживающая резолюция: «4.11.1937 будет переведён на работу в Ленинград». В итоге он был переведён, но вовсе не для работы. В июне 1937 г. властями было принято решение о реорганизации Соловецкого лагеря в Соловецкую тюрьму, и одновременно начались массовые репрессии «антисоветских элементов» на северо-западе России. Для Соловков установили расстрельную норму — 1200 человек. На всю операцию, начавшуюся 5 августа, отводилось четыре месяца. Так как остров был непригоден для массового захоронения, лагерников, приговорённых к высшей мере, решили несколькими этапами вывести на материк. Флоренский был отправлен 3 декабря со вторым этапом. Расстрельный план к тому моменту уже выполнили, но «ударники репрессивного труда» нацелились на перевыполнение и подготовили дела на еще 509 человек. На перевыполнение требовалось разрешение лично Ежова, и оно было получено. Их привезли куда-то под Ленинград. 8 декабря 1937 г. о. Павла вызвали из камеры с вещами якобы для врачебного досмотра, однако в итоге заломили руки, связали их грубой верёвкой, сняли верхнюю одежду, связали ноги, так что можно было делать только мелкие шаги и вместе с нескольким десятком таких же связанных бросили в кабину грузовика, как поленья, друг на друга, лицом вниз. Привезли куда-то, вытащили из кузова, поставили на ноги и приволокли к горящим кострам возле свежевырытых ям. О. Павел начал молиться, но его толкнули в яму и… застрелили. Точное место захоронения о. Павла до сих пор доподлинно неизвестно, так как подобные места были обозначены лишь в секретных делах, уничтоженных по особому распоряжению в июле 1941 г. Впервые о смерти о. Павла семья узнала в 1946 году. В марте 1940 Анна Михайловна отправила письмо Сталину, в котором она написала о заслугах мужа перед Советским Союзом, приложив к письму обширный список научных публикаций. Она сообщала о прервавшейся с ним переписке и просила освободить уже немолодого больного человека. Однако письмо осталось без ответа. В 1958 г. она написала письмо Хрущёву, после чего о. Павла реабилитировали по делу 1933 г., а в 1959 г. — по делу 1937 г. Полной же реабилитации и свидетельства о смерти с сообщением причины, подлинной даты и примерного места захоронения добились лишь внуки в 1989 г.

1989. Свидетельство о смерти

В заключение мы хотели бы чуть более подробно рассказать о том, как о. Павел Флоренский повлиял на упомянутого нами в начале статьи физика и доктора философских наук и православного богослова А.С. Филоненко и на многих, многих других людей. Напомним, что в своей лекции «Христианство. Начало»(33) Филоненко рассказывает о своём знакомстве с жизнью о. Павла ещё в ту пору, когда он был закоренелым атеистом-физиком и полагал, что религия представляет собой нечто вроде костылей,  необходимых людям, которые  самостоятельно не могут «передвигаться по жизни»: бабушкам и дедушкам, малодушным людям, которым нужна некая опора, а поскольку он молод, ему такая опора ни к чему. Жизнь о. Павла поразила его избыточной энергией и внутренним светом: в условиях ссылки сначала в Сковородино на мерзлотной станции, а затем на Соловецких островах он находил возможность быть более живым, чем сам молодой Филоненко в комфортных условиях. Это был бурлящий поток реки Жизни, источник которой сам о. Павел объяснял встречей с Христом, что полностью ломало стереотип Филоненко о религии как о «костылях» для слабых людей. Далее, через много лет после того, как Филоненко стал верующим человеком, философом и богословом и ездил по разным странам, читая лекции в том числе и о Флоренском, во время одной из лекций в Италии к нему подошла женщина по имени Мария Грация и сказала ему, что отныне они брат и сестра, после чего пригласила его к себе домой на обед. За роскошным обедом изысканно одетая небогатая медсестра и мать пятерых детей рассказала ему о своём знакомстве с Флоренским. Много лет назад её муж ушёл к другой женщине, оставив пятерых детей. У Марии была жуткая депрессия. Будучи верующей, она продолжала ходить в церковь, но ей ничего не помогало. В это время Папа Бенедикт XVI проводил серию коротких проповедей о людях, значимых для него лично. Однажды в вечерней речи он рассказал о русском священнике Павле Флоренском, убитом на Соловках в 1937 г., и процитировал одну из его фраз из «Завещания детям»: «Когда вам будет грустно, выйдите под небо и смотрите на звёзды — душа успокоится». Эта простая, но глубокая мысль поразила женщину. Она вышла из церкви и, улыбаясь сквозь слёзы, сказала себе: «Ну хорошо, если сам Папа сказал — пойду смотреть на звёзды». Она вышла в ночной парк Турина, подняла глаза к небу и, стоя в одиночестве, долго смотрела на звёзды. И — как она потом рассказывала — впервые за долгие месяцы ей стало легче. Вернувшись домой, она решила узнать, кто такой этот Флоренский. В книжном магазине она нашла переведённую на итальянский книгу «Ai miei figli» («Детям моим») и с того момента начала читать всё, что могла найти о нём. Она сказала Филоненко: «С этого дня я знала всё о нём — даже дату, когда он впервые увидел море». Через некоторое время один из её сыновей сказал ей, что неподалёку от них проводится выставка о Флоренском и предложил ей пойти туда и рассказать людям о своём опыте. Там она познакомилась с иезуитом, профессором Любомиром Жаком из Рима, который также был почитателем Флоренского. Он пригласил её 8 декабря — в день памяти Флоренского — приехать в Рим, чтобы вместе с другими помолиться о нём. Когда она приехала, оказалось, что в этот день в храме собираются разные люди — профессора, рабочие, таксисты, студенты — все, кто считает, что Флоренский помог им духовно. Благодаря Флоренскому они породнились, стали братьями и сёстрами. Филоненко был поражён, так как никогда не видел такого ни в России, ни на Украине — чтобы люди приезжали поблагодарить убитого священника как живого. Тогда он сказал Марии, что в этом году она не поедет в Рим 8 декабря, а поедет в Харьков, чтобы рассказать всем о своём опыте — знакомстве с о. Павлом. Подводя итог сказанному о Флоренском и о христианстве, Филоненко говорит, что христианство не передаётся через университеты, доктрины или систему образования, а только через живую встречу — встречу с человеком, в котором чувствуется «избыточная жизнь», неистощимый внутренний свет. Такие люди и называются свидетелями. Он говорит о том, что греческое слово ?????? означает «свидетель», а не «мученик». На славянские языки это слово перевели как «мученик», но изначально мартирос — это тот, кто свидетельствует, а не тот, кто страдает.

Октябрь 2025 г.

Редакция журнала «Общее дело»